31
В отличие от многих своих соратников Брежнев серьезно отнесся к возможности наладить отношения с ведущими державами и тем самым укрепить мир, хотя некоторые его приближенные утверждали впоследствии, что «все брежневские мирные инициативы – пауза для восстановления военного паритета».
Его первая настоящая поездка на Запад в роли руководителя страны состоялась в 1971 году. Это была Франция. Он серьезно готовился, отверг составленные в Министерстве иностранных дел трафаретные тексты речей, требовал от помощников, которых собрал на госдаче в Завидове, подобрать человеческие слова:
– Вот мы на фронте мечтали о том дне, когда смолкнет канонада, можно будет поехать в Париж, подняться на Эйфелеву башню, возвестить оттуда так, чтобы было слышно везде и повсюду, – все это кончилось, кончилось навсегда!.. Надо вот как-то ярко написать про это. И не просто написать и сказать, а сделать…
20 апреля 1972 года в Москву с секретным визитом прилетел советник американского президента по национальной безопасности Генри Киссинджер.
Он играл совершенно необычную роль в администрации президента Ричарда Никсона. Киссинджер и Никсон бесцеремонно, а иногда и просто оскорбительно отстраняли от принятия решений государственный департамент и госсекретаря Уильяма Роджерса.
Инструкции дипломатам за рубежом по основным политическим проблемам разрабатывал и отправлял аппарат советника президента. Если государственный секретарь Роджерс одобрял какую-то телеграмму до того, как о ней докладывали президенту, не исключалось, что его указание будет отменено.
Все щекотливые переговоры президент поручал своему советнику, считая, что этот человек, который все еще говорил с сильным немецким акцентом (Киссинджер родился в Германии, его привезли в Америку ребенком), не может составить ему конкуренции. Но вопреки ожиданиям Никсона Генри Киссинджер стал весьма популярной фигурой.
В аэропорту его встречали первый заместитель министра иностранных дел Василий Кузнецов и генерал Сергей Антонов, начальник Девятого управления КГБ. Американцев отвезли в комплекс резиденций для иностранных делегаций на Ленинских горах.
Киссинджер, который только что побывал в Пекине, отметил, что московская архитектура ему знакома: в китайской столице он жил в таком же особняке. Различие состояло в том, что в Китае гостевые дома находятся в большом парке со множеством озер и из одного дома виден другой, хотя проходы между ними охраняются часовыми. На Ленинских горах каждая резиденция окружена высокой стеной, ворота всегда закрыты.
В одной из комнат стоял огромный старый сейф, гостям посоветовали хранить в нем секретные бумаги. Но американцы не доверяли хозяевам. Сотрудники Киссинджера заподозрили, что внутри сейфа находится движущийся механизм, нечто вроде кухонного лифта, с помощью которого ночью документы можно спускать вниз, где хозяева могли бы с ними познакомиться… Все документы они держали в большом цинковом ящике, который днем охранял агент секретной службы. Ночью ящик ставили между кроватями в комнате, где спали двое агентов.
Американцы боялись, что их подслушивают, и пользовались так называемым беблером – запускали магнитофонную ленту, на которой записана неразборчивая речь, что-то вроде одновременной болтовни десятков людей. Когда Киссинджер хотел посоветоваться со своими сотрудниками, они включали беблер и раговаривали вполголоса. Вашингтонские контрразведчики уверили Киссинджера, что никакая техника подслушивания не позволяет распознать голоса на фоне какофонии, записанной на пленке.
Но американцы старались как можно реже прибегать к помощи беблера – от этого бормотания можно было сойти с ума. Так что в основном писали друг другу записки. Или выходили на улицу. Но и там беседовали вполголоса, потому что охранники западногерманского канцлера Вилли Брандта предупредили американцев, что подслушивающие устройства могут быть и на деревьях. Киссинджер в шутку сказал Громыко, что в парке есть одно странное дерево, ветки которого склоняются в его сторону, куда бы он ни шел…
В мае 1972 года в роли президента Соединенных Штатов Ричард Никсон впервые прилетел в Москву, и это было огромное событие для Брежнева. Впрочем, для американцев тоже. Прежде отношения между двумя странами развивались от кризиса к кризису.
В 1970 году руководитель аппарата Белого дома и будущий государственный секретарь Александр Хейг приехал к Добрынину в здание советского посольства на Шестнадцатой улице в Вашингтоне. Они уединились в кабинете посла, окна которого из соображений безопасности всегда были закрыты ставнями. Хейг угрожающим тоном изложил суть президентского поручения.
Американская разведка обнаружила, что Советский Союз строит в Сьенфуэгосе, на южном побережье Кубы, базу для атомных подводных лодок. Появление на острове советских подлодок с ядерным оружием было бы нарушением договоренностей, достигнутых Кеннеди и Хрущевым после Карибского кризиса.
Александр Хейг от имени президента Никсона предъявил ультиматум: строительство должно быть прекращено. Хейг, повысив голос, сказал:
– Либо вы сами ликвидируете базу в Сьенфуэгосе, либо мы это сделаем за вас.
Лицо Добрынина помрачнело от гнева. Ледяным тоном посол заявил, что считает этот демарш неприемлемым. Но в Москве не хотели устраивать новый ракетный кризис, поэтому все уладилось. Через некоторое время Добрынин сказал Хейгу, что Громыко поручил ему сообщить следующее:
– У нас нет базы подводных лодок на Кубе, и мы не создаем там военно-морских сооружений. Мы будем строго придерживаться договорености 1962 года.
Советские подводные лодки продолжали время от времени заходить на Кубу, но база как таковая не создавалась…
Многие члены политбюро либо совсем ничего не понимали в мировых делах, либо находились в плену каких-то фантастических мифов. Сложные чувства советские лидеры испытывали в отношении американцев – уважение и презрение, зависть и пренебрежение. В Москве всегда тяжело переживали президентские выборы в Соединенных Штатах, не зная, как наладятся отношения с новым человеком.
Протокольные вопросы обсуждали на заседании политбюро, вспоминал Черняев. Брежнев озабоченно говорил:
– Никсон в Китае ходил по Великой китайской стене с мадам. А у нас всюду мадам будет ходить одна. А вместе – только на «Лебединое озеро». Удобно ли? Не надо селить сопровождающих Никсона в гостинице. Там за ними Андропову не уследить. Надо их всех – в особняки на Ленинские горы. Заодно и контактов будет меньше. Встреча на аэродроме. Обычно у нас машут флажками и кричат «Дружба!». Сейчас это не подойдет. Но надо пятерых-шестерых ребят подготовить, чтобы что-нибудь по-английски сказали президенту, пожелали, скажем, успеха в переговорах…
Подгорный предложил показать Никсону оркестр народных инструментов Осипова и ансамбль песни и пляски Александрова.
Брежнев отмахнулся:
– Это не то, чем мы можем блеснуть.
Суслов посоветовал сводить Никсона в Алмазный фонд.
– Не то! Мы с Николаем (Подгорным) видели в Иране такой фонд, что наш на его фоне просто жалкий.
Подгорный сказал, что лучше представить Никсону дипломатический корпус не в аэропорту, а в Кремле. И эта идея не понравилась Брежневу:
– Голо будет на аэродроме. И вообще не надо походить на китайцев. Вон Чжоу Эньлай: пришел в своих широких штанах, угрюмый, и повел Никсона внутрь аэровокзала. Это не годится. Мы – культурные люди…
22 мая 1972 года Никсона встречали Подгорный и Косыгин. Брежнев, соблюдая протокол, в аэропорт не приехал.
Гостя разместили в роскошных покоях в Кремле. Но секретная служба предупредила президента, что все комнаты наверняка оборудованы аппаратурой подслушивания. Пользоваться беблером Никсон отказался – этот шум выводил его из себя. Поэтому все секретные проблемы обсуждались внутри американского лимузина, который круглосуточно охранялся.
Переговоры проходили в Екатерининском зале Кремля. Брежнев много шутил. Сказал, что если отношения будут развиваться, то американской стороне придется выделить Советскому Союзу кредиты в три-четыре миллиарда долларов сроком на двадцать лет из расчета двух процентов годовых. Косыгин тут же заметил, что в таком случае Советский Союз сможет поставлять в Соединенные Штаты настоящую русскую водку, а не ту, которую делают эмигранты. Брежнев тут же предложил, чтобы Косыгин и Киссинджер основали фирму по экспорту русской водки…
Переговоры вела вся руководящая тройка. Брежнев произнес вступительное слово, но, как отметили американцы, старательно делал вид, что нуждается в согласии коллег. Подгорный выступал невнятно. Косыгин говорил на экономические темы, в отсутствие Брежнева занимал председательское кресло.
Иногда переговоры шли в кремлевском кабинете Брежнева. Американцы были поражены размерами его письменного стола и панелью телефонного селектора с таким количеством кнопок, что, казалось, с ними может управиться только опытный органист.
Переговоры с Никсоном были не простыми. Советские руководители затеяли разговор о войне во Вьетнаме. Причем разговор шел на повышенных тонах. Подгорный гневно вещал:
– Вы же убийцы, на ваших руках кровь стариков, женщин и детей. Когда вы, наконец, прекратите эту бессмысленную войну?
Но закончив эту тему, тут же сменили тон и как ни в чем не бывало отправились ужинать, и все вместе крепко выпили. Американский президент с трудом встал из-за стола.
В один из вечеров американскую делегацию повели в Большой театр смотреть «Лебединое озеро». В антракте устроили ужин. Брежнев не пришел. Перед началом третьего действия, вспоминал Киссинджер, когда свет в зале стал медленно гаснуть, жена одного из итальянских корреспондентов, повернувшись к Никсону, крикнула:
– Долой войну во Вьетнаме!
Хозяева были возмущены: кто посмел? Без санкции ЦК? Подгорный распорядился вновь включить свет в зале. Они с Никсоном встали в правительственной ложе, и залу пришлось им аплодировать.
В разговоре с глазу на глаз Леонид Ильич сказал Никсону, что хотел бы установить с ним личные, доверительные отношения. Этому, по словам Брежнева, его учил один из представителей старой гвардии большевиков. Никсону Леонид Ильич не пояснил, кого он имел в виду, а Суходреву сказал:
– Это был Молотов…
Американский президент предложил Брежневу совершить ответный визит в Соединенные Штаты.
Президента Никсона свозили в Ленинград. Киссинджеру пришлось остаться в Москве, чтобы продолжить переговоры с Громыко. Киссинджер еще несколько раз приезжал в Советский Союз. Всякий раз в плане стояла поездка в Ленинград и всякий раз от нее приходилось отказываться из-за сложных переговоров.
Киссинджер однажды сказал Громыко:
– На мой взгляд, разговоры о поездке – это просто приманка, с помощью которой меня заставляют сотрудничать с вами. Я вообще не верю в то, что Ленинград действительно существует.
– А где же совершилась наша революция? – парировал Громыко.
– В Санкт-Петербурге, – нашелся Киссинджер, не знакомый с деталями российской истории и не подозревавший, что в 1917 году Северная столица называлась Петроградом.
В мае 1973 года Генри Киссинджер прилетел в Москву, чтобы готовить встречу с президентом. На сей раз американцев отвезли в охотничий заповедник в Завидово. Пять дней Брежнев вел разговоры с советником американского президента.
Генри Киссинджер сумел установить деловые отношения с советским руководством. Громыко иногда называл Киссинджера «чертом», но очень серьезно относился к нему и доверял его обещаниям.
Иногда переговоры проходили в весьма экзотических условиях. Брежнев, вспоминает Виктор Суходрев, предложил поохотиться на кабанов. Киссинджер стрелять не стал, Брежнев одного кабана свалил, а другого ранил. Егерь отправился за ним в погоню. Остались втроем – Брежнев, Киссинджер и Суходрев, который достал из сумки заготовленные «девяткой» припасы: батон белого хлеба, полбуханки черного, колбасу, сыр, огурцы, помидоры и бутылку «Столичной».
Брежнев сказал Киссинджеру:
– Ну что, Генри, приступим? И не сиди без дела – бери нож и режь колбасу.
Суходрев перевел, и Киссинджер взялся за нож.
Они втроем выпили бутылку, а разговор шел на важнейшую тему – об отношениях с Китаем. Брежнев требовал ответа: не затевают ли американцы союз с Китаем против СССР?
Накануне поездки в Соединенные Штаты Брежнев, вспоминал Киссинджер, жаждал бесконечных заверений, что в Америке его примут учтиво, что не будет враждебных демонстраций и что он получит возможность встретиться с «рядовыми гражданами».
Леонид Ильич только что побывал в ФРГ. Посол Фалин вспоминал, как Брежнева везли в ведомство федерального канцлера. Множество людей, стоявших вдоль дороги, приветствовали советского гостя.
– Что меня держат и возят, словно заключенного, – ворчал Брежнев. – Некому руку пожать из простых людей, в глаза посмотреть. – Сказал Фалину: – Останови машину, или я открою дверь и выскочу на ходу.
Посол попытался его урезонить:
– Леонид Ильич, в здешнем монастыре не наш устав. Брежнев помрачнел, стал проверять, можно ли открыть дверь. Фалин на всякий случай попросил немца – сотрудника охраны, сидевшего рядом с водителем, сделать так, чтобы дверь изнутри не открывалась. Брежнев подозрительно спросил:
– О чем это ты лопотал по-немецки?
– Интересовался, можно ли открыть крышу машины.
Брежнев обрадовался:
– Молодец, ловко придумал. Скажи, чтобы открыли. Хоть так пообщаюсь с народом.
Брежнев встал во весь рост и заулыбался встречавшим его немцам. Потом довольный сказал Фалину:
– Ну, спасибо, будет хоть что-то незаорганизованное вспомнить. А то скачешь с одного мероприятия на другое, как заводной.
Когда приехали, начальник «девятки» генерал Антонов бросился к послу:
– Куда ты смотрел? Ведь любой мог снять Леонида Ильича с первого выстрела, когда он стоял в машине.
– Не открыли бы крышу, – ответил Фалин, – сиганул бы наш генсек в дверь…
Генри Киссинджеру Леонид Ильич сказал, что хотел бы посетить Америку вместе с семьей. Он говорил об Америке, по словам Киссинджера, «со смешанным чувством благоговейного трепета и неуверенности». Ради успешной поездки Брежнев был готов пожертвовать совсем уже нелепыми догмами и преодолеть сопротивление аппарата.
За год до поездки Леонида Ильича за океан, 3 августа 1972 года, был принят позорный указ президиума Верховного Совета, который сильно подорвал репутацию Советского Союза – «О возмещении гражданами СССР, выезжающими на постоянное место жительства за границу, государственных затрат на обучение». В развитие закона в тот же день выпустили постановление Совета Министров и инструкцию, которой следовало руководствоваться чиновникам.
Через месяц, 7 сентября 1972 года, в Москве на Старой площади секретариат ЦК КПСС рассматривал короткую записку двух отделов ЦК (международного и пропаганды) и КГБ «О плане основных пропагандистских и контрпропагандистских мероприятий в связи с очередной антисоветской кампанией международного сионизма».
Записку подписали исполнявший обязанности руководителя отдела пропаганды ЦК Александр Николаевич Яковлев, первый заместитель заведующего международным отделом Елизар Ильич Кусков (он сменил Виталия Корионова) и заместитель председателя КГБ генерал-майор Ардальон Николаевич Малыгин, выходец из партийного аппарата.
Председательствовал на секретариате Суслов. Заседание было рядовое, так что присутствовали еще всего двое секретарей ЦК – Кулаков, занимавшийся сельским хозяйством, и Демичев, который курировал идеологические отделы.
Речь шла о только что принятом решении брать плату с уезжавших из страны на постоянное место жительства – за полученное ими в Советском Союзе высшее образование. Это было направлено против евреев, потому что советских людей выпускали практически только в Израиль. Выкуп за право эмигрировать был делом невиданным – такое придумали только в нацистской Германии (в те годы, когда евреям еще разрешали уезжать). Немецкие евреи должны были заплатить эмиграционный налог – двадцать пять процентов от стоимости всего имущества. Советское правительство предпочло установить твердые ставки. В инструкции, утвержденной Советом министров, говорилось, что выпускник Московского государственного университета, навсегда уезжающий за границу, должен заплатить двенадцать тысяч двести рублей. По тем временам это были огромные деньги – средняя зарплата в стране составляла примерно сто пятьдесят рублей.
Советское руководство предполагало, что в мире возникнет скандал, поэтому партаппарату и КГБ поручили подготовить пропагандистскую кампанию. Авторы записки предлагали опубликовать в газете «Известия» указ президиума Верховного Совета «О возмещении гражданами СССР, выезжающими на постоянное жительство за границу, государственных затрат на обучение». Суслов распорядился опубликовать указ не в «Известиях», а в служебном издании «Ведомости Верховного Совета СССР», чтобы не привлекать внимания широкой публики.
Авторы записки считали необходимым провести в Агентстве печати «Новости» пресс-конференцию министра высшего и среднего специального образования Вячеслава Петровича Елютина для советских и иностранных журналистов. Министр должен был объяснить, как дорого стоит образование в Советском Союзе. Причем министру и руководителям АПН предписывалось «в двухдневный срок представить в ЦК план проведения пресс-конференции».
Суслов велел пресс-конференцию отменить. Он вообще не хотел напоминать советским людям о том, что кто-то желает покинуть социалистическую родину.
А вот Министерству иностранных дел поручили «подготовить и направить соответствующие указания совпослам и советским представителям в международных организациях. Совпослам в случае необходимости информировать друзей».
«Друзьями» дипломаты и разведчики именовали руководителей иностранных компартий. Некоторые из них не разделяли антисемитизма советских товарищей, и с ними приходилось «вести разъяснительную работу».
И, наконец, Суслов, Кулаков и Демичев согласились с «планом основных пропагандистских и контрпропагандистских мероприятий в связи с очередной антисоветской кампанией международного сионизма, представленным Отделами ЦК КПСС и КГБ при Совете министров СССР».
Согласно плану, подписанному заведующим сектором идеологического сотрудничества отдела пропаганды Борисом Александровским, главная задача возлагалась на Агентство печати «Новости», которое работало на заграницу. АПН предписывалось «активизировать разоблачение человеконенавистнического характера сионизма и политики Израиля, акцентируя при этом внимание на обличении расизма и агрессивных устремлений сионизма». Другим советским средствам массовой информации следовало делать то же самое, но в меньших масштабах.
КГБ поручалась борьба с вражескими вылазками и «еврейскими националистами в стране». «Сионистами» ведал один из отделов Пятого управления. Андропов создал внутри управления восьмой отдел, которому передали задачу «выявления и пресечения акций идеологической диверсии подрывных сионистских центров». Этот отдел начальник Пятого управления КГБ курировал лично.
Вообще говоря, сионизм – это движение среди евреев за возвращение на землю предков, в Палестину, и создание там собственного государства. В советском же обиходе тех лет сионизм обозначал совсем другое – то, что нацисты называли «мировым еврейством».
Параллели эти не остались незамеченными в странах Запада. Реакция мировой общественности на указ была крайне отрицательной. Самым сильным ответом на введенный в Советском Союзе налог за выезд из страны лиц с высшим образованием стала знаменитая «поправка Джексона-Вэника».
В Соединенных Штатах уже был подготовлен проект закона, предоставлявший Советскому Союзу режим наибольшего благоприятствования в торговле. Президент Никсон был готов развивать отношения с Москвой. Но влиятельный сенатор Генри Джексон предложил поправку к закону, которая ставила предоставление этого режима в зависимость от отмены налога и предоставления советским гражданам права свободно покидать свою страну (в нижней палате такую же поправку внес конгрессмен Вэник).
20 марта 1973 года на заседании политбюро Брежнев не мог сдержать своего недовольства. Он не хотел, чтобы история с указом сорвала ему поездку в Соединенные Штаты:
– Разгорелась истерия вокруг так называемого образовательного налога на лиц, выезжающих за границу. Я много думал, как быть. На прошлом заседании политбюро мы условились, что товарищ Андропов примет соответствующие меры. Я сказал тогда – приостановить взимание налогов. Не отменяя закона, отпустить партию из пятисот евреев, которые никакого отношения ни к секретности работы, ни к партийным учреждениям не имеют. Но я стал проверять, душа моя беспокойная. Думаю, спрошу товарища Щелокова. А он ответил, что ему о решении заморозить взимание налога ничего не известно. Щелоков не виноват – он не был на политбюро. Звоню Юрию Владимировичу: как же так? Юрий Владимирович говорит: я разговаривал с замом Щелокова. Значит, заместитель ему не передал. Звоню товарищу Громыко, прошу проверить по консульствам. Оказывается, до сих пор взимают плату…
– Это было до вашего указания, – оправдывался Андропов.
– Мы говорим об этом с прошлого года, – отрезал Брежнев. – Указания не выполняются. Меня это беспокоит. Я не ставлю вопроса об отмене закона, а если хотите, и этот вопрос можно было поставить. Будем ли мы зарабатывать деньги на этом деле, или проводить намеченную политику в отношении Соединенных Штатов? Джексон уже внес свою поправку. Джексон нас опередил. Вот я и думаю, что тогда стоит наша работа, если так оборачивается дело? Ничего!
Андропов попросил слова:
– За последнее ваше указание, которое было дано на прошлом политбюро, я несу ответственность. По моей вине мы задержали на шесть дней исполнение вашего указания, это просто неповоротливость нашего аппарата. В субботу вы мне позвонили, в субботу мы связались с товарищем Щелоковым.
– Я в субботу и в воскресенье и так на воздух не выходил, – прервал его Брежнев, – а еще пришлось заниматься этим вопросом. Юрий Владимирович, извините! Киссинджер приходит к Добрынину и говорит, помогите как-нибудь, Никсон работает с сенаторами, но не может пробить закон о предоставлении нам режима наибольшего благоприятствования. Зачем нам это нужно?
Председатель КГБ не хотел сдаваться:
– Леонид Ильич, я хочу попросить вас рассмотреть и другой вопрос. Вот сидит товарищ Громыко, он знает – англичане в свое время внесли в ЮНЕСКО предложение о предотвращении утечки мозгов. Мы сейчас выпускаем и стариков, и детей, и взрослых. Едут врачи, инженеры и так далее. Начинают и от академиков поступать заявления. Я вам представил список.
– Никаких академиков, – ответил Брежнев, – отберите пятьсот человек и отправьте.
– Я не слышал, чтобы какие-то академики уезжали, – заметил Косыгин, который недолюбливал Андропова.
Брежнев продолжал рассуждать:
– Я себе задаю вопрос – разве у нас цыган больше, чем евреев? Или у нас есть закон, преследующий евреев? А почему не дать им маленький театрик на пятьсот мест, эстрадный еврейский, который работает под нашей цензурой, и репертуар под нашим надзором? А что если открыть школу? Наши дети даже в Англии учатся. Сын Мжаванадзе воспитывается в Англии. Я так рассуждаю: открыли в Москве одну школу, называется еврейская. Программа вся та же, как и в других школах. Но в ней национальный язык, еврейский, преподается. А что если разрешить еврейскую еженедельную газету? Я это говорю свободно, потому что я еще не поднял руки за то, что говорю. Я просто пока рассуждаю… в принципе. Товарищи понимают это?
Все согласно закивали.
– Давайте примем предложения, – сказал Косыгин.
– Не надо давать письменных указаний, – предупредил Брежнев. – Надо вызвать работников и сказать им. Причем это не каждый может понять. Еще могут разболтать, что это только тактические шаги…
Под давлением Брежнева советские руководители пошли на попятный: в апреле 1973 года сообщили американцам, что действие указа о налоге приостановлено, а затем его и вовсе отменили. Более того, по секретным каналам Вашингтону обещали, что будут ежегодно выпускать не меньше тридцати пяти тысяч евреев, желающих эмигрировать в Израиль. Видя, что дело плохо, увеличили цифру до сорока пяти тысяч.
Государственный секретарь Генри Киссинджер пытался спасти закон о предоставлении Советскому Союзу режима наибольшего благоприятствования в торговле, но его разговоры с сенаторами были безуспешны. Возмущение советской политикой была настолько велико, что летом 1974 года законопроект о торговле был утвержден с поправкой сенатора Джексона. 3 января 1975 года президент Джеральд Форд, сменивший в Белом доме Никсона, подписал закон, и он вошел в силу. Поправка Джексона-Вэника действует и по сей день…
Леонида Ильича Брежнева накануне поездки в Соединенные Штаты терзали те же мысли, что и Хрущева в свое время: отнесутся ли к нему как к равному в этой цитадели капитализма? И что скажут на родине, когда на экранах телевизоров увидят его в компании с империалистами?
В конце апреля 1973 года Брежнев выступал на пленуме ЦК с докладом «О международном положении и внешней политике КПСС». Это было перед поездкой на переговоры с Никсоном. Брежневу нужна была поддержка, и он получил ее. Министр обороны Гречко сказал:
– Леонид Ильич, в своей трудной и ответственной работе помни, что мы с тобой, что ты опираешься на плечи народа, нашей партии и Советской армии!
Эти слова исключали сомнения в верности курса Брежнева.
16 июня Брежнев прилетел в Вашингтон. В здании советского посольства дал большой обед. Продукты и спиртное были доставлены спецсамолетом из Москвы.
22 июня после обеда в советском посольстве Брежнева повезли в Сан-Клемент – загородную резиденцию Никсона. Поскольку Леонид Ильич захотел расположиться поближе к американскому президенту, то его поселили в коттедже, в котором обычно жила дочь Никсона.
На встрече с президентом в узком составе Брежнев обрушился на китайцев. Киссинджер записал его слова. Китайцы, по мнению Брежнева, вероломны и умело скрывают свои истинные цели. «Культурная революция» – пример морального вырождения. Какие же это руководители, возмущался Брежнев, если они подавляют свой народ и в то же время пропагандируют свои идеи по всему миру? Брежнев намекнул, что, по мнению советских врачей, Мао Цзэдун страдает психическим заболеванием.
Цель этого монолога состояла в том, чтобы предостеречь Соединные Штаты от сотрудничества с Китаем в военной сфере.
Во время ужина с Никсоном, на котором больше никого не было и во время которого была выпита заботливо припасенная американским президентом бутылка охлажденной «Столичной», Брежнев сетовал на то, как трудно ему убеждать коллег по руководству – особенно Подгорного и Косыгина, в необходимости разоружения и установления хороших отношений с Соединенными Штатами.
Эти слова могли быть как проявлением искренности, желанием объяснить ситуацию в Кремле, так и своего рода игрой: я-то обеими руками «за», но не я один решаю…
Вечером Никсон устроил прием на свежем воздухе для гостей из Голливуда. Среди гостей присутствовал будущий президент Рональд Рейган, а тогда губернатор штата Калифорния. Но Брежнев сосредоточил внимание на другом актере – Чаке О\’Конноре, которого знал по ковбойским фильмам.
Во время застолья Никсон произнес сентиментальный тост об ответственности обоих руководителей за благополучие детей во всем мире – ответственности, которую они с Брежневым оба глубоко осознают, поскольку любят собственных детей. Растроганный Брежнев подошел к Никсону и обнял его.
После ужина Никсон и Брежнев задержались. Переводил посол Добрынин. Брежнев налегал на виски, отказываясь от содовой, чтобы «не портить водой» хороший напиток.
Генеральный, по словам Добрынина, быстро захмелел. Он вновь стал жаловаться, как ему трудно, потому что приходится выслушивать «всякие глупости» членов политбюро и учитывать их мнение. Он даже сказал, что Косыгин и Подгорный копают под него и ему приходится быть начеку.
Никсон чувствовал себя не в своей тарелке. Под конец Никсон и Добрынин отвели Брежнева в его комнату. На следующий день Леонид Ильич спросил посла:
– Анатолий, много я наговорил вчера лишнего?
Посол Добрынин дипломатично ответил, что переводил отнюдь не все.
– Это ты правильно сделал, – согласился Брежнев. – Черт меня попутал с этим виски, я к нему не привык и не рассчитал свою дозу.
В последний день визита Брежнев долго спал днем и вошел в стадию бодрствования, когда американцы отправились отдыхать. В десять вечера Киссинджеру позвонили сотрудники секретной службы: Брежнев настаивает на немедленной встрече с Никсоном. Но президент уже спал. Киссинджер просил передать советской стороне, что он должен увидеться с президентом и тогда станет ясно, состоится ли незапланированная встреча.
Киссинджер все-таки разбудил Никсона. Президент, который лег спать в состоянии легкого опьянения, сразу протрезвел и насторожился:
– Чего они хотят?
– Не знаю, – ответил Киссинджер, – но боюсь, нам не обойтись без заседания.
Никсон приказал слуге разжечь камин в комнате с окнами, выходящими на океан. Киссинджер связался с Громыко. Тот сообщил, что Леонид Ильич хотел бы обсудить ближневосточные дела. Киссинджер холодно ответил, что сообщит, когда президент будет готов.
Они встретились без пятнадцати одиннадцать вечера.
Брежнев предложил заключить между двумя странами тайное соглашение об урегулировании конфликта на Ближнем Востоке. Но Никсон и Киссинджер пришли к выводу, что соглашение выгодно только арабским странам, и вежливо отклонили предложение. Брежнев не обиделся. На следующий день, прощаясь, он сказал Никсону, что уезжает с хорошим чувством.
В марте 1974 года Киссинджер вновь прилетел в Москву. Он был назначен государственным секретарем – через тридцать пять лет после того, как он приехал в Соединенные Штаты, спасаясь от преследований в нацистской Германии. Юный Киссинджер работал на фабрике, изготовлявшей кисточки для бритья, служил рядовым в американской армии.
Переговоры проходили в кабинете Брежнева.
«Брежнев был бодр и весел, – вспоминал Киссинджер. – У него появилось несколько новых игрушек.
Перед ним стояла какая-то куполообразная медная штука. Когда с нее сняли верхушку, внутри оказалось шесть медных предметов, похожих на патроны. Я спросил, не модель ли это советской баллистической ракеты с разделяющимися головными частями и могу ли я сообщить, что у каждой такой советской ракеты имется шесть боеголовок.
Брежнев, которого это чрезвычайно развеселило, снял крышку с одного из патронов, показав внутри шесть сигарет…
Двумя другими игрушками были французские наручные часы, в которых был виден внутренний механизм, и судовые часы, которые Брежнев заставлял отбивать время в наиболее ответственные, по его мнению, моменты».
Во время очередного приезда американцев Сонненфелд, советник Кисинджера, похвалился своими швейцарскими часами. Это было неосмотрительно. Брежнев, закрыв свои часы рукой, предложил Сонненфелду поменяться. Тот заколебался, но решил, что у генерального секретаря должны быть очень дорогие часы. И промахнулся. Брежнев вручил ему обычные часы советского производства в стальном корпусе.
Советские руководители поддерживали Никсона до конца, несмотря на «уотергейтское дело».
Летом 1972 года Ричард Никсон и его люди решили установить подслушивающие устройства в штаб-квартире демократической партии, чтобы узнать стратегию своих соперников на приближающихся президентских выборах. Им не повезло. Непосредственные участники этой операции были арестованы, и постепенно следствие добралось до Белого дома.
Никсона обвинили в том, что он пытался скрыть криминальные действия своих помощников, злоупотреблял президентской властью, проявлял неуважение к конгрессу и судьям.
Открытием стал тот факт, что президент Никсон тайно записывал на магнитофонную пленку все разговоры, которые он вел со своими помощниками и министрами у себя в Белом доме. На самом деле еще до Никсона разговоры записывали президенты Джон Кеннеди и Линдон Джонсон, но они сами управляли кнопкой магнитофона и записывали только то, что хотели. При Никсоне записывалось все. Магнитофон включался автоматически, едва кто-то начинал говорить.
Никсон сделал это для того, чтобы никто из его сотрудников не мог потом отречься от своих слов. Но эта предосторожность ему дорого обошлась, когда были обнародованы его собственные откровенные высказывания.
Громыко, побывав в апреле 1974 года в Вашингтоне, сказал Никсону:
– Советское руководство в высшей степени одобряет, что вы верны вашему внешнеполитическому курсу, несмотря на известные трудности, в которые я не хочу вдаваться. И как человеком мы восхищаемся вами.
В Москве Брежнев принял американского посла Уолтера Стессела и выразил удивление, как это в Соединенных Штатах дошли до того, что президенту предъявляются претензии по поводу неуплаты налогов. Леонид Ильич добавил:
– Я уважаю вашего президента за то, что он дает отпор противникам.
27 июня Брежнев приехал встретить Никсона в аэропорт Внуково, чего не сделал в прошлый приезд президента.
«Тройка – Брежнев, Косыгин и Подгорный, – отметили наблюдательные американцы, – все еще выступала вместе, хотя заметно, что Брежнев меньше прибегает к форме коллективного руководства, чем это было два года назад. Теперь он играл главную роль в дискуссиях, проявлял самостоятельность и проницательность, особенно когда речь заходила о военных делах».
Даже самые большие интеллектуалы на государственной службе внимательно следят за тем, чтобы их не обошли в вопросе статуса. Генри Киссинджер в роли государственного секретаря во время поездки в Москву в 1974 году настаивал на том, что именно он, а не руководитель президентского аппарата Александр Хейг, имеет право расположиться в ближайшей к президентской спальне
Метки:брежнев, генерал, генсек, диплом, КГБ, Косыгин, Ленинград, Леонид Ильич, Молотов, президиум, Советский Союз, СССР, хозяйство, ЦК КПС